Ромашкино поле

Дата: 19 Марта 2026 Автор: Ваймугин Александр

  Предисловие

     На память приходят слова известной песни Яна Френкеля на стихи Инны Гофф, цементирующей и настоящее поколение и все предшествующие поколения земли русской: «Здравствуй, русское поле! Я твой тонкий колосок…»  И сколько бы ни прошло времени, эта песня так и останется на все времена нашей главной песней, как и такая: «Хлеб всему голова, золотые слова, хлеб всему голова…»  На спасении хлебного поля погиб Анатолий Мерзлов, о котором писатель фронтовик Константин Симонов написал заметку «В свои восемнадцать лет…»  Погиб, спасая поле от пожара, инспектор ГАИ, увидевший то, как с оборванного высоковольтного провода мечутся высоковольтные разряды, поджигая пшеничное поле. И страж порядка отважно бросился с пассатижами в руках к высоковольтной мачте, пытаясь замкнуть оборванный провод на опору линии. Он погиб, приняв на себя удар высокого напряжения, своим телом замкнув высоковольтный разряд.  Погиб и герой этого рассказа, в честь которого был поставлен радиоспектакль «Ромашкино поле» по Первой программе Всесоюзного радио на радиостанции «Юность» в конце лета 1974 года…

 ***

Ромка с раннего детства помнил, как увязывался за отцом, когда тот собирался на работу.  А работал его отец на тракторе, по весне вспахивая поля под пшеницу.  А потом, когда созревал хлеб, пересаживался на комбайн, чтобы без остатка и вовремя собрать спелое зерно. С детства Ромка видел, как приходил отец с работы, весь пропылённый и уставший, и стремглав бежал за полотенцем и мылом, наблюдая, как отец, отфыркиваясь, умывается под рукомойником, установленным во дворе. Отец, когда был свободен, часто брал сына на речку, протекающую недалеко от посёлка.  Проходя мимо поля с пшеницей, улыбаясь, говорил:

   — Вот подрастёшь немного, и будешь мне помогать вспахивать поля, сеять пшеницу, а потом, когда созреет она, убирать её на комбайне. 

   И Ромка в мечтах уже представлял себя, как управляет трактором или комбайном под руководством отца, наблюдая, как хлебные волны набегают на комбайн, и текут жёлтым потоком в бункер, а стебли ровными рядами укладываются позади комбайна…

    С детства любил Ромка петь.  С шести лет у него открылся голос, звонкий, задорный, и он часто выступал перед друзьями, напевая понравившиеся ему песни.  Однажды, слушая радиопостановку «Мальчики», поставленную по повести Александра Рекемчука, он из ноты в ноту запомнил звучавшую там песню о ласточке, и часто пел её перед друзьями.  Ребята любили этого покладистого мальчика, юморного и лёгкого в общении.  И звали его Ромашкой.

    Однажды один одноклассник, подкравшийся сзади, попытался над ним пошутить, и хотел захватить его уши со словами:

    -    А сейчас мы погадаем на Ромашкиных локаторах!..

    Ромка, извернувшись, плотно уложил шутника на пол и беззлобно произнёс:

    -    Лежи, давай, не рыпайся, садовник, - вызвав этим среди ребят смех.  С тех пор и стали Кольку Снегирёва звать Садовником.   А он не обижался, сам виноват…

   На уроках пения голос Ромки выделялся, и многие замолкали, слушая его пение:

                        На её пути горы и моря, 

                        Ты лети, лети, ласточка моя…

    И учитель пения часто привлекал мальчика к пению на школьных вечерах.  Многие ему прочили будущее певца.  А он неизменно отвечал:

   -    Я буду, как и папа, хлеб растить.  Голос, он такой, сегодня он есть, а завтра, бац, и нету.  А руки-то вот они, никуда не денутся…

   Учился Ромка хорошо, и многие одноклассники обращались к нему за разъяснением непонятого материала, зная, что он не откажет, и будет  объяснять просто, без пренебрежения, которое, порой, встречается у  отличников…

    И одноклассники на совете дружины выбрали его старостой класса.  Он не кичился этим, в любое дело сам впрягался, и большая часть одноклассников помогали ему в уборке класса, при убранстве класса перед праздниками.  Когда к школе подвозили дрова от местного колхоза, Ромкин класс в большинстве своём участвовал в колке дров, укладке в поленницы.

    Это лето выдалось засушливым, и отец, возвращаясь с работы, с тревогой говорил:

    - Никогда такого не было!  Уже второй месяц убиваемся с поливкой полей.  Худород в этот год.  Дай Бог, убрать без потерь то, что наросло.

    Его тревога перешла и сыну.  И он часто, бросая все свои ребячьи дела, помогал отцу в починке трактора, в подготовке комбайна к страде.  Управлять трактором отец научил его год назад, когда Ромка впервые сел за рычаги трактора, а отец, сидя рядом, объяснял сыну назначение рычагов и педалей.  И видя, как Ромка ловко управляется с рычагами, улыбаясь, говорил:

    -    Смена мне растёт!  Молодец!

  А Ромка, оглядываясь назад, видел черному вспаханного поля, над которым кружились, ходили птицы в поисках червяков, и счастливо улыбался… Запомнилось мальчику, как прошлым летом участвовал он на уборке пшеницы, и отец впервые разрешил ему сесть за штурвал комбайна.  Получилось не сразу, но потом всё наладилось, и Ромка наравне с мужиками убирал пшеничное поле.  Комбайнёры жали ему руку, уважительно называя Рамилем Махмутовичем, а Ромка, опуская глаза, зардев от смущения, скромно отвечал:

    -    Я только учусь…

   А бригадир, улыбаясь, просил показать ему руки.  Увидев мозоли, сказал:

    -    Вон сколько медалей-то!

    -    Болят медали-то, - улыбаясь, отвечал Ромка.

    -    Ничего, парень, эти медали подороже золота будут…

    В перерывах в работе мужики просили Ромку спеть что-нибудь, и мальчик вдохновенно исполнял песни, и слова тех песен гулко разносились по ночной округе, возвращаясь эхом…

    А утром, уставший, пропылённый, возвращался он с отцом с работы, походкой трудового человека, знающего себе цену.  Навстречу попадались взрослые люди, которые уважительно здоровались с ними, спеша на работу.  Ребят на улице ещё не было.  «Дрыхнут, сурки, - думал о них Ромка, - а я вот с папой и мужиками целое большущее поле пшеницы убрал…»     Долго плескался под рукомойником, очищая лицо от въевшейся пыли, а потом, розовощёкий, бодрый, усаживался за стол…

    Это было прошлым летом, когда мальчику исполнилось тринадцать лет.

     А это лето выдалось самое засушливое.  За два месяца - ни одного дождя!  И Ромка с тревогой поглядывал на поникшие колосья, когда проходил мимо поля на речку с другом и одноклассником, Сашей Перегудовым.  Был мальчишка белобрыс, с копной вьющихся волос, и конопинками на лице.  Ромка же был смугл, черноволос, с чуть заметным акцентом говорил по-русски.  Поступив в первый класс, он вообще не умел говорить по-русски, так как родился в башкирской семье.

 Его родители жили   по первости в селе Ильметово.  А потом отец, обучившись на тракториста широкого профиля, переехал в колхоз в ста километрах от родной деревни.   Ромка, поступив в школу, спустя год вполне прилично говорил на русском, с чуть заметным акцентом.  Учителя в голос хвалили мальчика, удивляясь его способностям.  С детства мальчик был приучен к труду, и не мог бесцельно ходить по посёлку, как другие дети его возраста.  Дома было полно работы, ухаживать за гусями, которые так и норовили разбрестись кто куда.  А когда подрос, стал помогать отцу в тракторно-комбайновом деле…

    Вот и сейчас, проходя мимо поля, с тревогой в голосе  обронил:

    -    Скоро надо пшеницу убирать, а колосья худые.  Собрать бы без потерь то, что наросло…

    -    Не дрейфь, Ромашка, - отвечал ему Саша, - всё пучком будет!

    -    Хорошо бы.  -   отвечал   Ромка, - но ты смотри, что на горизонте творится.  Гроза надвигается.  Папа говорит, что такие сухие грозы опасны, возможен пожар на поле.

    Ответом ему сверкнула молния, прокатился вверху гром.  Мальчик с тревогой глянул на поле.  Совсем рядом с полем молния ударила в мачту высоковольтной линии, и, отразившись, ушла в землю.  Сухая трава мигом вспыхнула.

    -   Саша! -  крикнул Ромка другу, - Зови людей и пожарную команду!  Сейчас по траве поле загорит!

    А сам, сорвав с себя рубашку, принялся сбивать пламя.  Сухая трава факелом вспыхивала то там, то тут.  Мальчик, размахивая рубашкой, пытался сбить набирающее силу пламя, топтал ногами.  Нестерпимый жар окутал мальчика, стало трудно дышать…

    Очнулся он на больничной койке.  Всё тело нестерпимо болело, тяжело было дышать.  Увидев у кровати заплаканную маму, отца, который кусал губы, своего друга, с трудом разлепив запёкшиеся губы, сипло произнёс:

    -    Как там поле, не сгорело?

    -    Нет, сынок, поле не пострадало, люди быстро примчались, развернули рукава, и стали поливать из речки.  Спасибо твоему другу, который всех поднял на ноги…

    Переведя с трудом глаза на друга, Ромка хрипло произнёс, еле шевеля губами:

    -    Санька, а ты чего ревёшь, поле-то спасли…  -  и впал в забытьё…

    Спустя три дня, ночью Ромка умер, искусав губы до крови от нестерпимой боли. Хоронили Ромку, так получилось, в день его рождения.  Отец, заметно поседевший, решил похоронить сына в селе Ильметово, выбрав место на кладбище рядом со своим отцом, вернувшимся с войны весь израненный, спустя полгода умерший от ран.  Похоронили Ромку рядом с дедом.  Отец, играя желваками, глухо произнёс: 

   -    Мой сын только что комсомольцем стал, так пусть ему звезду на памятнике поставят…

    Перед могилой выстроились пионеры и комсомольцы местной Ильметовской школы, приехали все одноклассники.  Вскинув голову, горнист заиграл.  Пионеры вскинули руки в салюте.  А Саша Перегудов с трясущимися губами, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, срывающимся голосом произнёс:

    _    Спи спокойно, друг наш дорогой!  Мы тебя никогда не забудем, - и, не сдержавшись, заплакал, закрыв лицо руками.

 Девочки плакали, мальчишки хмуро смотрели себе под ноги.  У многих из них по щекам текли слёзы…

    Спустя год односельчане и одноклассники, собрав деньги, установили мраморный памятник с рубиновой звездой, с которого смотрел улыбающийся Рамиль Бадамшин, мальчишка четырнадцати лет, спасший поле от пожара.  В глазах, смотревших на собравшихся вокруг людей, словно застыл вопрос: «Как там, поле-то, колосится?..»