"Вишнёвый сад" А. Чехова в альманахе "Другие берега"

Дата: 7 Марта 2026 Автор: Виктор Верин

Обзор альманаха «Другие берега» № 21 (2006) — «Вишнёвый сад. 1904–2006», 320 с.

Альманах основан в 1992 году. Его инициатор и главный редактор — Галина Гусева, прямой потомок русского поэта Аполлона Майкова, имевшая  опыт работы журналисткой на радио и телевидении, занимавшаяся проблемами культуры, авторскими правами и издательской деятельностью. Её дочь Ася Гусева (Анна Борисовна Ермакова) — российская сценаристка, работавшая над сериалами «Бедная Настя», «Кулагин и партнёры», «Любовь — не то, что кажется», а также телепрограммами «Спокойной ночи, малыши», «Умницы и умники», «Здоровье». С 1992 по 2012 год Ася Гусева вместе с матерью издавали альманах «Другие берега»: всего вышло 27 выпусков, посвящённых произведениям русских классиков.

Альманах № 21 посвящён 102 й годовщине со дня премьеры пьесы А. П. Чехова «Вишнёвый сад» (17 января 1904 г.) и представляет собой сборник материалов, исследующих это произведение с разных ракурсов. Издание сочетает тексты самого Чехова с размышлениями о нём классиков и современных авторов, а также историко культурный контекст пьесы. Фактически это монологи редакции альманаха в составе Галины и Аси Гусевых, проиллюстрированные цитатами и отрывками из публикаций различных авторов на заданную тему: текст пьесы Чехова размещён на чётных страницах, а пьесы Бернарда Шоу — на нечётных.

Для меня не убедителен ни такой дизайнерский приём оформления, ни оценочные суждения Гусевых о взаимосвязи театра с общественными и государственными институтами, о классификации театральных направлений в зависимости от задач режиссёра — это весьма субъективно и не поддаётся чёткому определению, зачастую даже самим режиссёром. Тем не менее интересны «иллюстративные материалы»: выдержки из документов, очерков, записок о творчестве Чехова, его переписка со Станиславским и прочее. А вот фотоиллюстрации могли бы быть интереснее при более качественной подготовке к печати, хотя альманах не самый дешёвый в полиграфическом исполнении.

Издание осуществлено по заказу Департамента международных связей города Москвы. Пожалуй, это единственный альманах с правами журнала в твёрдой обложке, который мне встречался. Тираж — 4 300 экз., что немало для 2006 года. Распространялся он в основном через буккроссинг, в частности — в вип зале ожидания на Курском вокзале Москвы, где я его и взял почитать, оставив взамен подборку книг нашего издательства.

Альманах даёт глубокое погружение в мир чеховской пьесы и её интерпретаций: сочетание первоисточника, параллельного анализа через пьесу Бернарда Шоу и мемуаров современников Чехова создаёт многослойную картину.

Поводом для пристального внимания к пьесе стала переписка Антона Чехова с Ольгой Книппер, где он настаивал, что это комедия, а не трагедия: «Почему в афишах и в газетных объявлениях моя пьеса упорно называется драмой? Немирович и Алексеев в моей пьесе видят положительно не то, что я написал. И я готов дать какое угодно слово, что оба они ни разу не прочли внимательно мою пьесу».

В 1944 году, к 40 летию со дня смерти Чехова, Бернард Шоу телеграфировал Иностранной комиссии Союза советских писателей СССР: «В плеяде великих европейских драматургов — преемников Ибсена — Чехов сияет как звезда первой величины даже рядом с Толстым и Тургеневым. Уже в пору творческой зрелости я был очарован его драматургическими вариантами темы никчёмности культурных бездельников, не занимающихся созидательным трудом. Под влиянием Чехова я написал пьесу на ту же тему и назвал её „Дом, где разбиваются сердца“… Это не самая худшая из моих пьес, и, надеюсь, она будет принята моими русскими друзьями как знак безусловно искреннего преклонения перед одним из величайших среди их великих поэтов драматургов». 

Пьеса Шоу «Дом, где разбиваются сердца» с подзаголовком «Фантазия в русском стиле на английские темы» тематически перекликается с «Вишнёвым садом». Оба драматурга обращаются к теме буржуазно дворянской интеллигенции, но в разных исторических и социальных контекстах. У Чехова вишнёвый сад — символ красоты, созданной природой и человеком, жизни разумной и свободной. У Шоу дом старого капитана — корабль, севший на мель: он символизирует красоту и поэзию, но бесполезен и не даёт ощущения исторической перспективы. Оба затрагивают тему пустоты жизни, потерянной красоты и любви, приближающейся катастрофы. При этом у Чехова заметно сочувствие к героям, тогда как у Шоу оно приглушено.

В предисловии редакция утверждает, что, сопоставив «Вишнёвый сад» с «Домом, где разбиваются сердца», надеется «вычитать в Чехове именно то, что он написал».

В издании представлены разные подходы к анализу пьесы: историко культурный — связь с эпохой, ролью Художественного театра, социальными изменениями в России начала XX века (эссе Бориса Зайцева и контекстуальные комментарии), сравнительный — сопоставление с пьесой Бернарда Шоу для выявления общих и отличительных черт в подходе к теме кризиса старого мира, мемуарно биографический — воспоминания современников (Бунин, Ахматова и др.) о Чехове и его творчестве, литературно критический — статьи и эссе (Ходасевич и др.), анализирующие художественные особенности пьесы, её жанр и символику (образ вишнёвого сада как метафора уходящей эпохи), личностно творческий — письма Чехова, раскрывающие его отношение к персонажам, постановке пьесы, взаимодействию с театральными деятелями.

Среди публикаций в альманахе Пётр Бицилли «Параллели» (фрагмент монографии), Борис Зайцев «Памяти Чехова. Начало Художественного театра», Константин Станиславский «Письмо Чехову», Антон Чехов «Из писем друзьям», Иван Бунин «Воспоминания о Чехове», Анна Ахматова о Чехове по воспоминаниям современников, Владимир Гиляровский «Жизнерадостные люди», Антон Чехов «Две статьи о Саре Бернар», Пётр Струве «Скорбь», Борис Филиппов «Её не будет больше никогда» (эссе), Олеся Николаева «Мучитель наш Чехов» (статья), Антон Чехов «Студент» (рассказ), Владислав Ходасевич «О Чехове» (статья), Николай Бахтин «Разложение личности и „внутренняя“ жизнь» (статья). Также в альманах включены беседы редакции и её комментарии, включая тезис о том, что «драматургическое тело пьесы, от первой до последней ремарки, представляет собой прощальный парад дворянской культуры».

«Вишнёвый сад» — последняя пьеса Чехова (1903–1904), в которой особенно ярко проявилась его уникальная драматургическая манера: смешное и печальное идут рука об руку, создавая атмосферу «лирической комедии». Чехов чётко обозначил жанр — «комедия в четырёх действиях» — и настаивал на этом в переписке с Ольгой Книппер и спорах с режиссёрами МХТ.

Почему Чехов считал пьесу комедией? Возможно, потому, что на склоне лет, умудрённый жизненным и писательским опытом, он не считал трагедией смену поколений и попытки ухода от своих культурных корней. Это выглядело столь же смешно, как если бы мы пытались устроить трагедию из за смены времён года. К тому же в пьесе много комических персонажей и ситуаций: Гаев с монологами, обращёнными к шкафу, Епиходов («двадцать два несчастья»), Шарлотта Ивановна с фокусами и чревовещанием, Симеонов Пищик, засыпающий и просящий взаймы, Яша с претензиями на «европейский шик», глухой и невпопад отвечающий Фирс. Комизм строится на несоответствии слов и поступков, на «коммуникативном провале»: герои говорят каждый о своём, не слышат друг друга, погружены в собственные переживания, что создаёт эффект абсурда и одновременно — пронзительную грусть.

Тем не менее большинство постановок (начиная с премьеры МХТ в 1904 г.) тяготеют к трагической трактовке, возможно, не находя сценических интонаций для передачи иронии автора. На первый план выходят гибель дворянского уклада, уход целой эпохи: вишнёвый сад становится символом красоты, гармонии, памяти о прошлом, обречённом на уничтожение. Раневская и Гаев беспомощны, Аня и Петя полны иллюзий, Лопахин после покупки сада испытывает растерянность; финал — звук лопнувшей струны и забытый Фирс — звучит как реквием. Главное происходит не во внешних событиях, а в душевных состояниях героев, что воспринимается как трагическое. Станиславский видел в пьесе социальную трагедию — гибель дворянства и приход «людей дела» (Лопахина), и его трактовка задала тон последующим постановкам.

Владимир Набоков как то заметил: «Мир для него [Чехова] смешон и печален одновременно, но, не заметив его забавности, вы не поймёте его печали, потому что они нераздельны».

В пьесе отсутствует деление на «положительных» и «отрицательных»: все герои — «недотёпы», каждый по своему виноват в гибели сада. Никто не злодей и не герой в классическом смысле — они просто люди, неспособные приспособиться к меняющейся реальности. Вишнёвый сад — не просто место действия, а образ России, детства, утраченного рая. Он воплощает красоту, память, связь поколений. Звук лопнувшей струны — знак надлома эпохи, предчувствие необратимых перемен. Более 30 раз в тексте встречается ремарка «Пауза» — это моменты внутренней драмы, когда слова бессильны, а напряжение нарастает без внешних событий. Герои живут в параллельных мирах: Раневская вспоминает Париж, Лопахин предлагает план спасения, Гаев говорит о шкафе, Пищик просит денег. Никто никого не слышит — это создаёт и комический, и трагический эффект одновременно.

И всё же Чехов был прав, называя пьесу комедией — по приёму, по способу построения характеров и сцен. Комические ситуации, нелепые реплики, «коммуникативный провал» между героями — всё это заложено автором изначально. Но в то же время он создал произведение, которое перерастает рамки жанра.

Театр, играя «Вишнёвый сад» как трагедию, погружается в его глубинное содержание: за смешными ситуациями — боль утраты, за нелепыми репликами — крик о смысле жизни, за бытовыми деталями — масштабная картина гибели целого уклада жизни. Получается трагикомедия эпохи, где смех вызывает слёзы, а нелепость героев отражает трагедию времени. Именно эта многослойность делает пьесу вечной: каждый режиссёр и зритель находит в ней своё — то, что отзывается в современности.

Возможно, в наше время кто-то рискнёт поставить «Вишнёвый сад» как лёгкий водевиль или искромётную комедию — сатиру на уходящий мир дворянства и зарождение буржуазии, лишённой ощущения культурных корней. Но даже в такой трактовке неизбежно проступят трагические ноты: ведь в самой ткани пьесы заложена двойственность, которую невозможно полностью игнорировать. Чехов создал не жанровое упражнение, а живой срез времени, где смех и печаль неразделимы, как в самой жизни.