Миронежье

Дата: 14 Сентября 2025 Автор: Сазонов Геннадий

повесть

«Идя домой, он соображал, что от смерти будет одна польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей, а так как человек лежит в могилке не один год, а сотни, тысячи лет, то, если сосчитать, польза окажется громадная. От жизни человеку – убыток, от смерти – польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?»

Антон ЧЕХОВ «Скрипка Ротшильда»

«Омойтесь, очиститесь: удалите злые деяния ваши от очей Моих, перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову…»

Книга пророка ИСАЙИ (Ветхий Завет)

Еще не расцвело, было пять часов утра, городок спал. По дороге, укутанной туманом, бежал трусцой высокий мужик. В синем спортивном костюме, красной шапочке, смешно подпрыгивал, иногда разводил руки в стороны.

В самую рань бегуна никто не слышал на безмолвной окраине, и ему хотелось пошалить, как ребенку. Подскочить, уцепиться за толстую ветку сосны, подтянуться, или просто повиснуть на ней и считать: «раз, два, три…» Он выбирал взглядом подходящее дерево, когда чутким слухом уловил отдаленный шум мотора, и принял чуть ближе к обочине.

В тумане черный иностранный «Форд» катил осторожно, будто завидевшая добычу пантера, переваливал с пригорка на пригорок. Свет фар выхватил вдалеке обочину, красную шапочку и мужика до пояса. Потом мужик исчез, потом снова возник.

-Что за приведение? - спросил господин Краснощеков водителя, с которым рядом сидел. - Уж черти в красных шапочках мелькают, а все не могу уснуть…

Господин Краснощеков занимал очень высокую должность и имел редкую привычку: не мог спать в машине, вагоне, самолете. Так была устроена его чувственная натура.

Шофер из местных аборигенов, повидавший на своем веку всяких начальников, усмехнулся.

-Сдается мне, товарищ начальник, то мелькнул хозяин, к кому мы едем, - ответил он. - Я слышал, что глава любит спорт, и пробежки у него как хобби…

-Я еще вчера сказал вам, не называйте меня товарищ начальник, - раздраженно заметил Краснощеков, - а называйте просто Валентин Васильевич.

-Извиняюсь, Валентин Васильевич, - исправил ошибку шофер, - это, думаю, был он…

Минуту ехали молча.

-А где хозяин? - вертел головой Краснощеков, всматриваясь в извивающийся клоками туман.

-Наверное, свернул куда-нибудь, - отозвался водитель.

Вскоре «Форд», миновав одну из центральных улиц Сосновогорска, въехал в переулок, в конце его остановился у двухэтажного кирпичного особняка, поставленного на берегу извилистой быстрой лесной речки. Гостиница имела название «Урочище» и принадлежала здешней богатой даме Зое Завидовой. Господин Краснощеков зашел в отведенный номер, приятно удивился изысканной обстановке. Еще более поразился, когда заглянул в ванную комнату, расположенную в номере, открыл кран - потекла горячая вода.

-Вот тебе и глухомань! - слетело у него с языка.

Приняв душ, позавтракав с рюмкой коньяка, Валентин Васильевич наказал шоферу: «Меня не беспокоить! Отосплюсь после ночного бдения…»

… Скупое солнышко начала зимы слабо осветило горизонт, чуть поднялось, лучи упали на землю; набежавшие темные облака скрыли их. Подул легкий ветерок, просыпая то снежную крупу, то настоящий снег. Крупа попадала Василькову за воротник куртки, щекотала и холодила шею, соприкосновение с зимой было ему приятно. После утренней пробежки он чувствовал необыкновенную бодрость, казалось, готов горы свернуть…

В здание глава района приходил первым из всех служащих администрации. Закваска «первенства» осталась с той поры, когда еще был директором деревообрабатывающего комбината. Он появлялся в управление раньше других, а уходил последним.

«Деревяшку», так звала комбинат жена Елизавета Алексеевна, он любил и не оставил бы ни за что. Ели бы не ходоки от народа.

Просили: «Пойди на главу!»

«Зачем? - возразил Иван Иванович. - У меня свое дело, и дело настоящее!».

Ходоки не отставали, он снова отказал.

В третий раз ходоки наступили ему на больной мозоль: «Если станет главой Белявский, то пообещал продать бизнесменам центр детского творчества…»

«Продать? - не понял Иван Иванович. - Обождите, а где ребятам рисовать, танцевать, петь?»

«Пусть в школах и поют» - заявил Белявский, - докладывали ходоки, - а то, говорит, в лучшем месте города у них помещение … Он продаст и не только центр!»

«Поют в школах! - протянул Иван Иванович. - Ничего себе!»

И уступил их просьбе. Претендентов на власть и в тот раз было с избытком; Васильков без всякой агитации обошел соперников, набрал около ста процентов голосов…

С утра Васильков, по своему обычаю, просматривал сводки по надоям молока и по спорту. По поводу спорта кое-кто иронизировал над главой, особливо в области, а Иван Иванович серьезно парировал: «Кому нужны больные? Здоровый - он и государству дает крепость…»

Вошел помощник Виктор Булочкин.

-Какие новости? - спросил глава.

-Передали возможное штормовое предупреждение, сильный ветер, снег…

-Это серьезно, доведите всем службам, чтобы были готовы в случае чего…

-Прибыл инспектор по федеральной линии, господин Краснощеков, отсыпается пока в гостинице. Когда сможете его принять?

-Давай завтра, пораньше, сегодня не хочу ломать график, все расписано. Покажите ему город, район. Да, кстати, по какому поводу приехал?

-Кто его знает, - уклончиво ответил Булочкин. - Я, правда, навел справки, говорят, по кладбищенской истории…

-Выеденного яйца не стоит, - возмутился Иван Иванович, - а все крутят. Может, оно и к лучшему? Разберется, поставит точку…

Помощник ушел, а хозяин кабинета припомнил, как года три назад на прием пришли жители, усадил их за стол, угостил чаем.

-Пора кладбище расширять, Иваныч, - сказал один, - а то помру, хоть во дворе зарывай…

-Живите на здоровье, - попросил Васильков. - Чего на тот свет торопитесь? Успеете…

-Так-то оно, конечно, жить любо, но не знаешь, когда смертный час придет. И то бы еще ничего, - продолжал дед с густой бородой, - а ныне мода захватывать по пять-шесть мест на кладбище, чтобы, значит, впрок, для родственников…

-Впрок? - удивился Васильков.

-Нет уж земли, куда положить…

-Ну, что ж, дело житейское, неотложное, будем решать, -заверил глава.

И поехал посмотреть кладбище, взял с собой коммунального начальника Федора Леонидовича Лиса, дородного, круглолицего, средних лет.

Окраину городка называли Миронежье. Древнее предание гласило, что войско князя Александра из Великого Новгорода, двигаясь к устью Невы, встретило передовой отряд шведов, завязался бой. Русские ратники окружили врагов и уничтожили. Маленькая победа была предвестием удачи всего похода против шведов. Благоверный князь, собрав рать, держал слово: «Верные воины, - обратился он, - запомните сие место! Запомните, что суть русской жизни - Бог, мир, нежность, любовь друг к другу. Сим никто никогда нас не одолеет!» Позже, по велению князя, на месте боя основали село Миронежье.

Васильков и Лис не знали о предании; давным-давно село кануло в небытие. Лишь сохранилось имя, люди именовали округу, где было кладбище, прежним названием. Ряды захоронений подступали впритык к соснам. Дальше, насколько хватало взгляда, - литые стволы и могучие кроны.

-Неохота красоту рушить, - вздохнул Васильков, - а куда денешься? Справа дорога не дает, слева микрорайон жилой запланирован…

-Да, придется вырубать, - согласился Лис.

-Не откладывайте в долгий ящик, завтра же и приступайте, - попросил Иван Иванович, - оформите все по закону…

-Само собой, оформим, - заверил коммунальщик.

Васильков, по множеству иных забот, не вникал в подробности расширения кладбища, иногда спрашивал Лиса, тот отвечал, что все идет нормально. Когда расчистили участок, и начали хоронить, неожиданно возникло уголовное дело. Оказалось Федор Лис и директор лесхоза Борис Михайлов не выправили лесорубочный билет, не заплатили государству пошлину за землю. Чтобы отвести вину от себя, Михайлов написал в прокуратуру заявление - «о незаконной порубке неизвестными лицами 500 деревьев и причинении лесному хозяйству ущерба в особо крупном размере».

Следователи официально предъявили Василькову обвинение в «умышленных действиях», «использовании служебного положения» и «самовольном принятии решения о расширении кладбища». Еще в официальных документах прокуратура утверждала, будто Васильков «действовал с группой лиц по предварительному сговору».

-Да вот, мои руки чисты, - сказал Иван Иванович при встрече со следователем из области Виктором Гончаренко; повертел перед ним ладонями, - ни одной копейки не

прилипло…

-Это эмоции, - возразил следователь, - расследование покажет, так оно или нет…

Иван Иванович пригласил Лиса:

-Федор Леонидович, как такое понимать? Мы же договаривались, вы все сделаете по закону.

-Не знаю, я говорил Михайлову, вашему заму говорил, не знаю, чего они тянули, - оправдывался коммунальщик.

-Не обижайся, но не могу поступить иначе - пиши заявление об увольнении и сдавай дела. Если останешься, меня никто в городе не поймет, - сказал Васильков.

Позже все необходимые формальности выполнили. И Председатель правительства России издал распоряжение о выделении участка в 10 гектаров под кладбище в городе Сосновогорске, а район из бюджета заплатил 1 миллион рублей за перевод земель лесного фонда в земли иных категорий. Тогда уголовное дело прекратили.

Оказывается, за все теперь приходится платить, даже за место упокоения.

…Слух о приезде высокого чина быстро облетел городок. «Вот бы к нему пробиться, - размышлял Лис, - поговорить кое о чем». Обида Федора Леонидовича на Василькова вспыхнула с новой силой. С Зоей Завидовой он был хорошо знаком, и через хозяйку гостиницы попросил аудиенцию у Краснощекова. Под вечер Лис отправился в «Урочище».

По дороге встретил женщину из управления культуры, чувствовалось, она сильно расстроена. «Чего глаза заплаканные?» - полюбопытствовал Федор Леонидович. «Иван Иванович с мероприятия развернулся и ушел, когда узнал, что мы с детей за вход деньги брали, да копейки и брали-то, - всхлипнула она, - вызвал на ковер…» «Самодур настоящий!», - посочувствовал ей Лис. И не забыл упомянуть об этом, будто сам присутствовал и сам все видел, когда завязался разговор с господином Краснощековым. Кроме подробностей миронежской истории, назвал конфликт главы с местным редактором Евгением Портвейновым, тот написал разгромную статью про Сталина. Будто Васильков спросил его: «Если Сталин был бы жив, напечатал бы такой бред? Думаешь, мертвые сраму не имут?» И еще кое-что вспомнил, и еще кое-что рассказал, и со слов Лиса возникал образ некоего монстра в лице Ивана Ивановича.

-В каком времени он живет? - произнес Валентин Васильевич. - Он забыл - у нас рынок?

-Забыл, точно, забыл. Приказал возить школьников со всех деревень в плавательный бассейн, чтобы они бесплатно плавали,- все более возбуждался Лис. - Бесплатного ничего нет! Платим-то мы, налогоплательщики. Или уже два года бесплатно пьют молоко ученики в школах, а ребятишки в детских садах. Куда такое годится?

-Ну, ну, - поддерживал Краснощеков.

Лис ушел от гостя с предчувствием радостных перемен.

Тропинка, побеленная первым снежком, вела к извилистой речке. Рядом росли величественные сосны, будто древние стражи. Валентин Васильевич, запрокинув голову, любовался вершинами, вдыхал свежесть утра, необыкновенную свежесть, какой в городе не бывает - бодрящую, пьянящую. Он гулял перед завтраком.

Небо было чистое. Только вдали, за бором на той стороне речки, два черных пятна портили небесное умиротворение. Пятна быстро, прямо на глазах, стали расширяться и приближаться. Вдруг Краснощеков уловил гул - у-у-у… Он оглянулся, сзади никого не было. Когда посмотрел вперед, от страха ноги приросли к тропинке: из черной тучи видимая воронка касалась самой земли; воронка всосала столб воды с мелким льдом из речки, вырвала с корнями могучую сосну и закрутила, как пушинку. Стихия ломала сосны в бору, как спички, но треска стволов не было слышно, только щепки, сучья, ветки роились в воздухе…

-Ураган, - закричал Краснощеков, и побежал к гостинице.

Мигом порыв ветра свалил его на землю, он больно ударился плечом о камень. Поднялся, побежал опять. Не помня себя от страха, Валентин Васильевич взбежал на горку, откуда до гостиницы оставалось с километр, и почувствовал сильный удар по голове. Упал ничком, потерял сознание. Толстый сук от сосны, кружась в вихре, задел его концом…

Зимний ураган, по невидимой линии обойдя «Урочище», обрушил немыслимую силу на пригородные дачи, жилые кварталы Сосновогорска и окрестности. Звенели выбитые стекла, кружилось повсюду сорванное с балконов и лоджий белье, одежда, тряпки; с крыш ферм взлетали листы шифера, а кое-где стропилы и доски; порывы ветра рвали провода электропередач, искры снопами вспыхивали от замыканий, в нескольких местах упали металлические опоры. Город и район остались без электричества и газа, словно наступил конец существования…

Лишь ближе к вечеру, когда стало темнеть, стихия угомонилась. Над горизонтом всплыла багрово-желтая большая Луна, скупо осветила ураганный разор. Будто невидимый кто-то иронически взирал сверху на попечения человеческие, как бы произнося «За грехи ваши!», будто напоминал о тщете людских усилий изменить, предать забвению то, что начертано Богом…

…В кабинете у Василькова горели несколько толстых хозяйственных свечей, было светло и как-то необычно. Связь работала, Иван Иванович с утра, даже не позавтракав, а после и не пообедав, звонил то в областной центр, то в Москву, то в соседние районы, выезжал на места бедствий. Беспрерывно звонили и ему. Действовал штаб по ликвидации последствий стихии. В Сосновогорск уже поступала помощь, прибыли бригады по восстановлению электролиний, шли энергоустановки. Налет урагана обошелся без человеческих жертв, не было и потерь скота на фермах, что радовало Василькова.

-Только не заморозить бы отопление в школах, в больнице, в садиках, да и в жилых домах, - говорил он заместителю Вениамину Скирдову. - Мобилизуйте все, что есть. Попросите военных, может, дадут установки. Да, обожди, вспомнил. У нас на комбинате был этот как его… энергопоезд, установки на колесах, в мою бытность директором приобретали. Их хватит почти на весь город. Уточни, пожалуйста, в каком состоянии.

Заместитель ушел, а Васильков неожиданно вспомнил, что вчера Виктор Булочкин говорил про инспектора, попросил помощника выяснить, где гость, чтобы завтра утром все-таки провести встречу.

-Краснощеков в ураган попал, - доложил помощник.

-И что? Мы все попали в ураган, - не понял Иван Иванович.

-Рано утром пошел на прогулку, - пояснял Булочкин, - в сторону бора у речки; когда поднялся ветер, его чем-то ударило…

-И что?

-Потерял сознание, водитель обнаружил его. Увезли в Петербург.

-Пришел в сознание?

-Не знаю.

-Могли и у нас в больнице оказать помощь, - недовольно буркнул глава, и почувствовал вину перед гостем. Внутреннее чутье подсказывало - вынужденный отъезд инспектора ничего доброго не сулил.

Вошел Скирдов, красные пятна на щеках выдавали волнение.

-На комбинате нет энергопоезда, - сказал он, - говорят, продали.

-Как продали? Кому? Когда? Почему я не знаю, - Васильков начинал заводиться. - Это же не игрушка какая-то. Вы, Вениамин Сергеевич, курировали комбинат, в чем дело? Кто разрешил?

-Продали в Великие Луки, предпринимателю. Руководство комбината ко мне обратились, я дал добро, - не стал скрывать Скирдов и вытер носовым платком вспотевший лоб.

-Обожди, а интересы города? Ты подумал о них? Вот случись кутерьма, как сегодня, он очень пригодился бы. Надо в дом тащить, а вы тащите из дома. Ну, и дела! Ладно, сейчас не до этого, разберемся после, - заключил он.

Неплохой мужик, думал глава о Скирдове, да больно до денег жадный. Раньше вроде бы не имел такого пристрастия. Власть, похоже, подпортила, и сам не доглядел, не одернул, хоть поводы были. Поторопился назначить. Да разве войдешь в чужую душу, если и свою-то толком не понимаешь? Как не крути, размышлял Васильков, придется с ним расстаться. По своей доброте Иван Иванович не стал просить милицию завести дело на Скирдова, отпустил с миром, чем тот и воспользовался.

Больше недели устраняли бедовые следы зимнего урагана, синоптики назвали его «Лирик». Жизнь городка входила в обычное русло, хотя были и недовольные. Один из них, обозначивший себя «просто житель Сосновогорска», пожаловался в Москву.

«По нашему району прогудел снегопад и натворил много бед. Если быть точнее, с вечера 19 декабря до вечера 24 декабря отсутствовало электричество, не было воды и отопления; в школах, магазинах, интернате полопались батареи, потрескались трубы. Отсюда вытекает вопрос, почему такая подготовка к стихийным бедствиям? Где гражданская оборона? Насколько мне известно, все котельные должны иметь генераторы ( по условиям МЧС), а у нас в городе их нет вообще (или были, но разворованы и проданы), - писал аноним. - Привезли генераторы через пять суток, когда стояли морозы, и жители не знали, куда себя деть, скупая фонарики и свечки в магазинах и палатках на рынке. А наш глава преспокойно устраивал соревнования по лыжным гонкам, даже, по слухам из администрации, купил «пушку для выработки снега», так как его было мало на данный момент. И самое интересное, что все об этом знают, но боятся сказать, потому что слетят с работы. Даже наш прокурор с главой администрации на одной ноге, не говоря уже о других организациях нашего города. Вот и я пишу анонимно, потому что выгонят с работы, а работы у нас практически нет (если только бери больше, кидай дальше). Кстати, наши чиновники докладывают правительству, что все нормально, и ничего страшного нет, я имею в виду снегопад и ураган, но это далеко не так, в городе просто бардак. Кстати, глава за взятки раздает совхозы своим друзьям, такая у нас демократия…

Пожалуйста, разберитесь!»

Анонимке дали ход.

-Следующая станция - «Невский проспект», - объявили в электропоезде метро, - приготовьтесь к выходу.

Краснощеков протиснулся из середины вагона к дверям и на остановке вышел.

Примерно в то же время на самом проспекте к «карману» припарковалась роскошная японская иномарка, из нее вылез мужчина средних лет в расшитой дымчатой дубленке, бросил водителю: «Я пройдусь…». И зашагал по Невскому.

Это был шеф Краснощекова по фамилии Баннов. Он пребывал в отличном настроении, воспарил на небывалую высоту. Ему мнилось, что скоро людской поток на Невском, сам Петербург, вся Россия, а за ней и остальной мир окажутся у его ног, вожделенно вопрошая: «Господин, что желаете? Исполним сиюминутно!»

Собственными ушами Баннов улавливал, слышал явственно зов неисчислимых людских толп, отчего смутился, остановился, произнес вслух: «Подождите, я не готов, еще не пробил мой час!». Прохожий рядом, услышав тираду, спросил: «Что-то случилось?». «Извините, - опомнился мечтатель, - все в порядке, так, знаете, пустяки…»

Баннов улыбнулся прохожему, черные усы шефа сложились в стрелочки.

На сладкие мечты он имел основания: был назначен управителем северных территорий, простиравшихся от янтарного края на берегу Балтийского моря до глухих архангельских лесов. Сие огромное пространство способно вместить не один десяток Европ с Парижами, Берлинами, Лондонами и массой «общечеловеческих ценностей». В Римской империи такого чиновника называли «иегемон»; у татар - «баскак», а у древних русичей - «губной», «кормчий». Теперь - «представитель» верховной власти. В сферу интересов Баннова попадал и Сосновогорск со всеми радостями и проблемами.

Мелкий снежок осыпал Невский проспект из хмурого неба, располагая Баннова к воспоминаниям. Когда-то он страстно хотел стать миллионером. После технологического института Баннов попал на большой завод, где занимался снабжением. На всякий материал он набавлял свой процент, и быстро сколотил капитал, стал миллионером. Но нашлись завистники, было заведено уголовное дело. Баннов, от греха подальше, уехал в заморскую страну, успел кое-что вывезти. Там он изучал философию «праотцов», которые заслужили для себя и потомков особую субстанцию, некую «божественную душу». Этим они выделялись среди всех народов, считали себя сверхчеловеками, а прочих - низшими существами, с которыми можно поступать по-всякому: унижать, эксплуатировать, уничтожать… Баннов увлекся философией «праотцов», даже написал научную работу и получил ученую степень. С тех пор он ощущал себя носителем «высшего смысла», а всех остальных людей - достойными оказаться у его ног…

Прошло некоторое время, дело замяли, а при поддержке друзей он вернулся в Петербург.

Краснощеков чуть не столкнулся с шефом.

-Мое почтение, Велор Антонович, - протянул он руку, - с хорошей погодой!

-А, Валентин Васильевич, - отозвался Баннов. - Живой? Слухи дошли, что тебя унесло ураганом в Израиль…

-Я бы согласен, но такой ураган разве унесет туда, - поддержал игривый тон Краснощеков, - только по башке стукнул…

-Серьезно?

-Побаливает затылок, но терпимо.

Они вошли в здание, где располагалось представительство.

-Так, - взглянул Баннов на часы, - зайдешь после двенадцати.

-Слушаюсь, - ответил Краснощеков.

В приемной ожидал пожилой человек с длинными волосами, завязанными в косичку на затылке. Баннов сразу узнал известного поэта и пригласил к себе.

-Как это там у вас? - вспоминал Велор Антонович. - За границей не был и не тянет, и не потому, что щами сыт… Прекрасно!

-Благодарю, что помните, - сказал поэт.

-Чем могу служить? - спросил Баннов.

-Ныне у тех, кто еще пишет, одна просьба - помочь издать, то есть средствами. Вот и я с такой просьбой.

-Время трудное, тяжелое, - посочувствовал Велор Антонович, - но в беде не оставим. Вы знаете, все нужно просчитывать, и все учитывать. Если товар не нужен, то он и не нужен, а если нужен, то он нужен…

Поэт с трудом вникал в смысл слов Велора Антоновича.

-Вы отказываете?

-Ну, зачем так, - обиделся Баннов. - Мы изучим вопрос. Если у населения подведомственных мне территорий есть потребность в вашей книге, то обязательно издадим, а если нет - извините…

-Кто же это будет определять? - спросил поэт.

-Наши эксперты. Натуры тонкие!

-Хорошо, - согласился поэт и попрощался.

Одним из экспертов служил у Баннова бывший начальник пожарного управления, ему Велор Антонович и поручил «разобраться с поэтом».

Виктор Васильевич пребывал в сомнении: сказать, что у него не было встречи с Васильковым, шеф, пожалуй, осерчает, не сказать - еще хуже. Припомнил все, что ему поведал Лис, и это вернуло Краснощекову привычную уверенность.

-Заходи, заходи, - пригласил шеф.

Краснощеков представил доклад о поездке в Сосновогорск.

-Погрязли в коррупции, это беда нашей провинции, - начал Баннов, когда Краснощеков закончил свой доклад. - Если не очистим города, районы, области от коррупции, зачем мы здесь и сидим. Вы , Валентин Васильевич, бывший следователь, должны понимать лучше меня. Какое-то кладбище с нарушением закона, бесплатные бассейны, как в коммунизме - что такое? Губернатору дай шифровку, а то спит на ходу. Как место у них называется?

-Какое место? - не понял Краснощеков.

-Где они лес под видом кладбища вырубали и воровали…

-Миронежье, - ответил Краснощеков.

-Название хорошее, а дела темные, - изрек Баннов.

-Как насчет того, чтобы там поработать по лесу серьезно, привлечь заграничных инвесторов? – спросил шеф. - Говоришь, сосновые боры…

-Думаю, вполне возможно. Но глава должен быть другой.

-Тебе и карты в руки.

От шефа Краснощеков спустился в лабораторию, где разрабатывали тактику и стратегию движения «Россияне вперед!». Ему вручили «Тактика-лист» с перечислением символов, рекомендованных к практике:

-Деньги выше жизни;

-Историю необходимо переписывать;

-Победа капитализма неизбежна;

-Заграничное лучше отечественного;

-Еврей - прибыльная профессия;

-Лучший язык - язык уголовников;

-Русский - не прибыльная профессия;

-Меньше населения - легче управлять;

-Продаваться должно все, что существует;

- Русская деревня - тормоз прогрессу;

- Умейте делать деньги из воздуха;

-Человек значит столько, сколько у него денег;

- Лучшие в мире люди - наркоманы из США;

-Долой мистику, да здравствует рынок!

-Это я уже читал, - заключил Краснощеков. - Новенькое есть?

-Через месяц будет, - ответили ему.

Отец Серафим переставлял ноги, обутые в валенки, мелкими шажками, как ребенок. Он опирался на крепкую черемуховую палку, жмурился от весеннего солнышка. Сухое лицо выражало решимость, серебристо-седые волосы выбивались из-под красной камилавки, взгляд светился, губы шептали молитву. Старец шел навестить могилы родственников в Миронежье. Со стороны могло показаться, будто он и не переставлял валенок к валенку, а медленно плыл по воздуху, готовый, если потребуется, взлететь. Дорога давалась ему трудно, но была в радость.

Побродил он по великой Руси вдоволь, служил священником в разных городах и селах, а когда вывели за церковный штат, вернулся в родную отчину на окраине Сосновогорска. Люди сразу прониклись почтением к отцу Серафиму за то, что не отказывал в совете, утешал добрым словом, молился за всякого, кто о том просил. Иногда, если позволяли силы, старец добирался до единственного в городе храма Святой Троицы, помогал проводить службу.

Навстречу старцу бодро шагал Алексей Борисович Ирисов, личность примечательная в здешнем народе; шагал, разумеется, по своим делам. Он прогремел по округе в ту пору, когда вожди в столице пообещали желающим землю. Ирисов первым, одолев препоны чиновников, взял несколько гектаров паши и сенокосов, стал хозяином: выращивал овощи, картошку, продавал, чем и жил. Особых капиталов Ирисов не накрестьянствовал, но существовал вполне сносно.

-Отец Серафим, сам Бог послал вас, я к вам иду, доброго здравия , - остановился Ирисов напротив старца. - Как живете-можете?

-Спасибо, добрый человек, с Божьей помощью , - ответил старец. - Какие мои года! Уже 81 стукнул. Если цифры переставить, то будет 18! Я еще молодой!

Отец Серафим искренне рассмеялся.

Ирисов улыбнулся.

-А мне, если цифры переставить, чего-то многовато выходит - 95! - сказал Ирисов.

Отец Серафим опять рассмеялся.

-Не будем считать, кто старше, а кто моложе, - рассудил старец, - это я так, уныние прогоняю…

-Даже не знаю, как начать, - продолжал Алексей Борисович, - может, отдельно к вам придти.

-Да уж изволь сразу, что откладывать, - сказал старец.

-Шел взять у вас благословение, - посерьезнел Ирисов. - Хочу часовню в Миронежье поставить, а то как-то скудно - люди приходят к могилкам, помолиться негде, помянуть по-христиански…

Отец Серафим взял черемуховую палку в левую руку.

-Бог тебя благословит! - старец осенил крестом Ирисова.

Радость осветила лицо крестьянина.

-Я, понятно, не один, - продолжал он, - есть единомышленники, думаю, и Васильков не откажет в поддержке.

-Мил человек, как тебя зовут, что-то я запамятовал? - спросил отец Серафим.

-Алексей.

-Хорошее имя! - одобрил старец. - Помни Алексей, Божий человек, на Руси есть драгоценность, коей ни у кого нет - вера православная, русское сокровище, дороже всякого злата-серебра…
-Так, отец Серафим, - кивал Ирисов, - так…

-Гряди с Богом, - старец еще осенил крестом Ирисова.

-Мне теперь куда? Давайте вас провожу.

И они пошли в сторону Миронежья.

…Два раза в неделю, по собственному обычаю, Васильков принимал в кабинете горожан и жителей села; горожан после обеда, селян - до обеда, чтобы они могли приехать на автобусе, а затем добраться домой. Ирисов оказался последним в очереди.

-Давненько не заходил, Алексей Борисович, - встретил Васильков. - Как урожай овощей? Пора бы и ферму заводить как настоящему крестьянину, а?

-Может, Иван Иванович, и заведу, пока же пришел по другому делу.

-Выкладывай, - предложил глава.

-Вот надумали часовню в Миронежье соорудить, - Ирисов в деталях все обсказал.

-Моя роль в чем? - спросил Васильков.

-Помощь нужна, хотя бы лесом, - попросил Алексей Борисович.

-Давай подумаем. После урагана вырубают просеку под новую линию электропередач, там, пожалуй, можно что-то выбрать, - рассуждал глава. - Я поговорю с начальником колонны, подготовь расчеты, сколько каких бревен, оформить надо через благочинного отца Александра, чтобы все по порядку, а то когда расширяли кладбище, наломали дров…

-Не беспокойтесь, все представлю.

-Считай, по рукам! - Васильков крепко пожал ладонь Ирисову.

Через некоторое время черновой сосновый сруб будущей часовни уже красовался при входе в Миронежье.

-Мы теперь так укоренились, что нас никто не одолеет! - Степан Бужайло поправил очки на носу, в упор посмотрел на Барахонского. - Понял?

-Понял, - вздохнул Барахонский.

-Ни Баннов, ни Бананов, никто другой. Но, сам понимаешь, отмашку надо дать. Задание у тебя ответственейшее! От исполнения будет зависеть, оставят ли они в покое Сосновогорск, меня, тебя и еще кое-кого. Понял?

-Понял, - тяжело вздохнул Барахонский.

-Поедешь инкогнито, не на лимузине своем, а как обычный гражданин - в вагоне, поменьше болтай, короче, понял?

-Не понял, - встрепенулся Барахонский. - В вагоне? С таким грузом? А если меня … того?

Степан сурово посмотрел на Леонида.

-Ты не школьник! Да, кстати, какое прозвище было у тебя в школе?

-Жирный Кот, - ответил Леонид.

-Подходит!

-Будет вам издеваться, - обиделся Барахонский.

-Вот портфель с энной суммой зеленых, отвечаешь головой, вот билет до Питера. Через четыре дня быть здесь у меня, - дал указание Бужайло.

-Хорошо, - вздохнул Барахонский.

Разговор происходил рано утром в кабинете Степана Харитоновича Бужайло, члена регионального правительства, у которого Леонид Сидорович Барахонский служил помощником. Начальник отправлял подчиненного в командировку к господину Баннову.

…Скорый поезд стучал колесами на стыках, быстро мчал в северную столицу. Устроившись в купе, Барахонский сладко заснул, положив под подушку потертый желтый портфель, на который, если бы оставил без присмотра, едва ли кто позарился, не зная о содержимом.

Около одиннадцати утра состав подтянулся к платформе Московского вокзала, и Леонид Сидороич вышел на перрон. Весеннее солнышко сияло над городом, и оттого настроение у приезжего поднялось. Он отправился в ближайшее кафе позавтракать с дороги, день предстоял трудный, может, не успеешь в суете и перекусить.

- К вам за столик можно? - спросила дама.

Барахонский поднял глаза от тарелки, и кусок застрял у него в горле.

-Мож… - протянул он, с удивлением прозревая в незнакомке бывшую однокурсницу Светлану Очкову.

Она, похоже, не узнала его, или сделала вид, что не узнала.

-Простите, - сказал Барахонский, - вы очень похожи на ту, которую я когда-то…

Дама внимательно посмотрела на соседа, глаза ее заискрились.

-Ленчик? - спросила она. - Это вы?

И громко рассмеялась.

-Светик, дорогая, вот так встреча! - воскликнул Барахонский. - Честно скажу, не ожидал. Сколько лет, сколько зим…

-Много, много, - Светлана улыбалась.

-Подожди, - сказал Леонид Сидорович, - я мигом.

Он поднялся из-за столика и вернулся с двумя бокалами коньяка.

-Это надо отметить, - важно произнес Барахонский, - такое в жизни бывает редко.

-Я не возражаю, - поддержала она.

Полилась беседа, передать которую невозможно. Тут было все: и воспоминания студенческой молодости, и сердечные откровения, и всякие смешные истории, и суждения о текущей жизни, и самые прямые вопросы и самые искренние ответы. Леонид Сидорович забыл, зачем приехал, а когда вспомнил, то поручение Бужайло показалось каким-то несерьезным в сравнение с тем, что случилось в кафе.

-Надо же, - удивленно произнесла Светлана, - у меня сегодня отгул, я могла бы понежиться в постели, а вот поехала, будто что-то меня вело сюда…

-Провиденье! - поднял вверх палец Барахонский.

- Может, и так, - Светлана улыбнулась. - Ты очень занят?

-Есть у меня одно дело, но не срочное, потерпит. А что ты предлагаешь?

- Давай махнем ко мне в Петергоф, отметим встречу по-настоящему.

-Идея! - согласился он. - Что скажут твои домашние?

- Я живу одна. Сын взрослый, он работает геологом в Тюмени, - ответила она.

«Может, это судьба» - подумал Барахонский, взял портфель, и они вышли из кафе.

В молодости Леонид любил однокурсницу, она отвечала взаимностью, но из-за какой-то нелепицы отношения расстроились, скорее из-за вспыльчивого характера Жирного Кота, он уехал, и с тех пор не знал о ней. Семьи у него не было. Сейчас былые чувства затрепетали в Леониде, и он ощутил себя молодым и озорным. Час езды со Светланой в электричке промелькнул, как одна минута.

Пока Барахонский принимал душ, Светлана накрыла на стол. Из женского любопытства попыталась заглянуть в желтый портфель Ленчика. Замок был цифровой, код она не знала, поставила портфель на полку в прихожую. Сели за стол. После очередной рюмки Леонид Сидорович спросил:

-Светик, где мой портфель?

-Там, в прихожей, - ответила она.

-Можно убрать его в потаенное место? - попросил Жирный Кот.

-У тебя тайна? - улыбнулась Светлана.

-Тайны нет, важный груз, - загадочно ответил Леонид Сидорович.

-Хорошо, я найду укромный уголок, - согласилась Светлана.

И отнесла портфель в спальню, поместила в шкаф.

Вечером они гуляли по парку, Петергоф и весною был красив, будто ожившая сказка.

-Помнишь, вон там я с тобой купался в заливе? - показал Леонид вдаль.

-И обрызгал меня всю!

Они засмеялись.

Пришли поздно. Уже лежа в постели, Жирный Кот тихо спросил:

-Светик, ты хотела бы стать миллионершей?

-Не думала, не знаю, - призналась она. - Все это сложно, мне не потянуть.

-Ничего сложного нет, - убеждал он, - завтра утром ты будешь миллионершей!

Женщина улыбнулась.

…Прошло четыре, пять, шесть дней, а Барахонский так и не предстал пред Бужайло. Степан Харитонович звонил Леониду на сотовый, телефон был заблокирован; набирал номер господина Краснощекова, тот раздраженно отвечал, что Барахонский не являлся в управление. Легкий мондраж одолевал Бужайло, у него дергалось левое веко; он терялся в догадках о том, что произошло с Жирным Котом. Сам Леонид не представлял для Бужайло ценности, содержимое портфеля - да. При мысли, что «зеленые» оказались в чужих руках, у Степана Харитоновича потели ладони, звенело в ушах. Чтобы успокоиться, он доставал из сейфа американскую купюру в 100 долларов, нюхал ее с одной стороны, будто ароматный бальзам, нюхал с другой стороны, нюхал еще раз, и как бы приходил в себя. Неизвестность не могла продолжаться бесконечно. Прождав две недели, Бужайло заявил в милицию о «пропаже помощника Л.С.Барахонского». Возбудили дело, объявили всероссийский розыск. Два лучших следователя занимались поисками Леонида Сидоровича.

Через четыре месяца (а не через четыре дня!) Барахонский вошел в кабинет шефа.

-Меня обокрали, избили, отлеживался у знакомых, - объяснил отсутствие.

Бужайло не мог привлечь помощника за растрату - деньги были «левые». В тот же день он уволил Жирного Кота.

Прокуратура закрыла дело - человек нашелся.

Вымирание русской деревни больной занозой сидело в сердце Василькова. Распад крестьянства был страшнее последствий урагана «Лирик». И он дал себе клятву: в меру сил обратить распад вспять, вдохнуть надежду в людей села. В крестьянском быте лежало животворное начало всего. На примере деревни Иван Иванович должен был показать, на что способен как глава. Он помнил, когда за молоком и сметаной земляки ездили к соседям в райцентр за пятьдесят километров, а за колбасой и мясом - в Питер, ибо все, что производила местная деревня, увозили. Как-то в таком рейсе мужики подпили, один из них потерял колбасу и пришел домой ни с чем, уж скандал-то ему закатили…

И сам Васильков, когда директорствовал на комбинате, взял слабенький колхоз, поставил на ноги, наладил переработку молока и мяса; рабочие по символической цене покупали продукты, на столах в цеховых столовых бесплатно стояли сметана и творог - кушай, сколько хочешь…

Теперь, в эпоху рынка, от крестьянина не требовали поставок зерна, мяса, молока. Зато ему и не помогали. Выживай, как хочешь! Кто-то успел выжить, а кто-то и нет. Начался второй, после коллективизации 30-х годов ХХ века, массовый исход крестьян от земли. Иван Иванович понимал: если в его районе умрут деревни, это будет полный крах. Он видел, еще остались люди, их не надо учить, что и как делать, сами прекрасно все умеют, только поддержать экономически, создать условиях, вернуть интерес к крестьянскому труду. И он, не жалея времени, мотался по деревням, колхозам и совхозам, которые уцелели; уговаривал, просил, обещал.

Народ откликнулся. Кто взял две коровы, кто десять, зарегистрировали сто фермерских хозяйств, около трех тысяч личных подворий. Удержали от ликвидации полтора десятка колхозов и совхозов; они, конечно, уже именовались товариществами или обществами. Глава настоял, чтобы тем, кто имел корову, и хозяйствам за поголовье, платили из бюджета по две тысячи рублей в год, а сдававшим более трех тысяч литров молока от буренки - еще тысячу. Не пустили под нож стадо, оно стало расти.

Над Васильковым кое-кто из коллег посмеивался: «Чудак! Чего хлопочет? Зачем создавать лишние проблемы? Привезут из-за границы и молоко, и мясо…» Да, так и было. Везли, возят и будут везти. Но правда и в том, что в двух соседних районах, где крестьяне когда-то славились урожаями льна, картофеля, надоями, все фермы были разорены. Сельскохозяйственное производство ликвидировали. Мужики перебивались огородами, подворовывали и продавали лес, тем и жили. Беда пришла и туда, куда, казалось, никогда не должна придти - на мощные сельхозпредприятия, выстроенные с иголочки в советское время.

Как-то Иван Иванович собрался к Руковишникову, знакомому однокурснику по лесной Академии, тот давно звал в гости, жил он в Череповце.

-Выбрался, наконец, - обнял Василькова Александр Петрович. - Я рад. Ты, Ваня, все молодеешь! Верно, бегаешь по двадцать километров?

- Куда хватил! Пять-шесть одолею, и то, бывает, пропущу, - ответил гость.

-Молодец! У меня на такие бега прыти не хватает.

-Слушай, - продолжал хозяин, - чего мы в городе будем колготиться, поехали ко мне на дачу, дом на берегу реки, рыбалка - прямо из окна лови…

Перед рыбалкой Васильков устоять не мог.

От автотрассы дорога свернула в лес, поднялась в гору, и справа открылась мрачная картина - заброшенные производственные здания; было впечатление, что по ним вели мощный артиллерийский обстрел…

-Что такое? - спросил Васильков.

- Бывший животноводческий комплекс, - ответил Руковишников.

Он сбавил скорость, остановил машину на обочине. Они вышли на дорогу. Васильков рассматривал разоренный комплекс в обрамлении пейзажа начала лета. Чистая изумрудная зелень окрестного леса, пение птиц, переливы соловья никак не вязались с серыми разбитыми корпусами, наполненными жуткой тишиной.

-Откармливали здесь четырнадцать тысяч бычков, все работало, как часы, была своя котельная, автоцех, с километр отсюда - жилой поселок, - пояснял Александр Петрович. - Теперь все мертвое. Посмотри вокруг - какие поля! Сколько вложили средств, какие получали урожаи! Вон, видишь, поле уже кустами зарастает…

-Кто же все разорил? - вырвалось у Василькова.

-Кто? Рынок! Говорят, вырастить своего бычка не выгодно, выгоднее купить говядину за границей, в Бразилии или в Австралии, за ней на пароходе туда-сюда два месяца надо плыть, а тут под боком, свое, но не хотят свое, - горячился Александр Петрович. - Слушай, Иван, ты там ближе к власти, объясни, что происходит? Я своим умом понять не могу. Да, мы тогда, помнишь, орали: «Давай перестройку!». Но никто не хотел, чтобы вот так, как варвары, разрушали все, что хорошо работало, что было нужно народу…

-Обожди, дорогой Саша, про это не у меня спроси. Я отвечаю за то, что сам у себя делаю, а вот за это не могу ответить, - заговорил Иван Иванович. - Знаешь, мне ваш разор, да и разоры у нас напоминают «борьбу с опиумом для народа». Тогда церкви рушили, превращали в склады, в мастерские по ремонту тракторов и автомашин, в клубы и общежития, а теперь восстанавливают разрушенные храмы, строят новые. Так и с комплексами. Будут и их заново восстанавливать, и будут строить новые. Когда? Никто не знает! Время уходит, вот что обидно…

Они сели в машину, поехали на дачу. На речке порыбачили, вечером попарились в баньке, от души отдохнули.

Васильков вернулся в Сосновогорск, а впечатление от разоренного комплекса в Ульме не затмила даже рыбалка. Когда Василькова пригласили на совещание к министру сельского хозяйства, который похвастался, что Россия закупает за границей шесть миллионов тонн молока, Иван Иванович не выдержал: «Это же позор на всю страну! Мы должны вывозить молоко, а не ввозить!»

-Кто такой? - грубо бросил министр. - Почему перебивает?

Министру объяснили, что автор реплики - «слишком эмоциональный» глава Сосновогорского района, но поголовье скота в районе не сократили, а увеличили. Министр, услышав про поголовье, умерил гнев.

…Сидя за рулем вездесущей «Нивы», Васильков вдруг вспомнил мертвый комплекс в Ульме. Иван Иванович боялся, чтобы такое не случилось в Заозерье. Ради этого он и катил в самое дальнее село района, объезжал канавы на разбитой дороге, обдумывал трудный разговор с Сергеем Рябининым, имевшим свой норов.

Бывает, человек оправдывает собственную фамилию. И с Сергеем тот самый случай. Он пригибался, гнулся, но поднимался, снова гнулся до самой земли, но не ломался и не сломался. Так густую рябину где-нибудь на лесной опушке мнет, крутит, рвет ураган, а утихла стихия, и рябина распрямилась, стоит еще краше. Внутренняя сила в Сергее была устойчивее, мощнее внешнего напора, который стремившегося расколоть, разъять, превратить в пыль его крестьянский мир.

Еще до того, как Васильков стал главой района, в Заозерье отчасти получилось то, что и в Ульме: ферму, правда, небольшую, по откорму молодняка разорили, работы не стало, народ томился по селам, как неприкаянный, разбредался, кто в Сосновогорск, кто в областной центр, кто в Мурманск… Жена Галина Сергеевна пилила Рябинина: «Уедем, давай уедем…» «Нас земля спасет, - сказал он, будто вбил кол, - мне от земли ехать некуда!» И больше к разговору не возвращался.

Взял пять гектаров в аренду, купил трактор, распахал, посадил картошку. Осенью отвез на крайний Север и продал, сам стоял на рынке. На выручку купил лес, поставил ферму у дома, полностью все механизировал. Галина Сергеевна была дояркой, бухгалтером, экономистом, зоотехником, короче - опорой Рябинина, и уже не помышляла об отъезде.

Пять лет минуло, бывший механизатор стал заправским хозяином, к нему шли мужики из ближних сел, и он, когда была необходимость, особенно в сенокос или на уборке, давал им работу, и, что вызывало уважение, - вовремя и достойно платил. По соседству с хозяйством Рябинина хирели остатки совхоза, грозили обратиться в прах, когда по бревну растащат коровники, по кирпичику мастерские и гаражи, пашни займет бурьян. Этого и опасался Васильков.

Он остановил «Ниву» у рябининского дома, через палисадник прошел к крыльцу, нажал кнопку звонка, но никто не ответил. Хозяева, похоже, отсутствовали. Иван Иванович вышел на главную улицу и зашагал к центру. Не доходя до здания сельской администрации, встретил Рябинина.

- Извини, Иваныч, небольшое ЧП в кузнице, пришлось срочно подойти, разобрались, все нормально, - объяснил Сергей Михайлович. - Пойдем в избу.

Галина Сергеевна приготовила кофе.

Выслушав главу, Рябинин задумался:

- Не знаю, не знаю, - признался искренне. - Пока я сам себе хозяин и сам ответчик во всем. Если беру под мое крыло бывший совхоз, то беру и ответственность за все на себя. Так?

-Так, - подтвердил Васильков. - Пойми, если не возьмешь, хозяйства не будет. Восстановить утраченное невозможно, примеры в районе есть. Давай вместе как-то противостоять разрушению. Никто за нас это не сделает.

-Никто, - согласился Рябинин.

Он отхлебнул кофе, помолчал.

-Иван Иванович, а как быть с передачей? По закону надо совхоз выкупать. Таких денег у меня нет.

- Знаю, что нет, - сказал глава. - Предлагаю оформить льготную аренду, скажем, на пять лет, а там видно будет. Главное, чтобы Заозерье не умерло, продолжало жить и работать.

Люди на общем собрании проголосовали за «вариант спасения». Время подтвердило: ход Василькова был точным.

Сладкая жизнь Жирного Кота под видом временного миллионера в Петергофе не прошла бесследно. Не получив содержимое портфеля, господин Баннов осерчал, погрозил пальцем Краснощекову: «Еще прокол, и тю-тю…» Валентин Васильевич сообразил, дал соответствующие указания.

Следователь Евгений Зайцев, высокий, рыжеволосый мужик лет тридцати, семенящей походкой торопился к начальству.

-Возьмите в архиве уголовное дело по кладбищу в Миронежье, надо возбудить заново, - приказал начальник отдела Федор Гордеев.

-Помилуйте, Федор Степанович, - изумился Зайцев, - как заново? Я хорошо помню дело, я три года назад прекратил его, ущерб государству был возмещен, а Васильков, по большому счету, и не виноват, мы и тогда-то по вашей просьбе сделали натяжку…

-Какую еще натяжку? - нахмурился Гордеев.

-Решения администрации с подписью Василькова, то есть официального документа о расширении кладбища, нет, его Васильков не принимал, а мы утверждали, что принимал. С его стороны было поручение ЖКХ и лесхозу, чтобы те решили вопрос по закону…

-Евгений Иванович, - не скрывал недовольства Гордеев, - ты уже не чувствуешь духа политики. Идет борьба с коррупцией. Понимаешь, борьба! Твои рассуждения не уместны. Васильков как раз и попадает под коррупцию, он покрывал тех, кто нарушал закон.

-Ну, знаете, так под статью не трудно подвести и меня, и вас.

-Ясно, - сухо отрезал Гордеев.

Через неделю заместитель прокурора области Константин Рыбкин принял постановление о том, что следователь Зайцев три года наазад вынес по кладбищу «решение незаконное». Рыбкин приводил собственные доводы: глава Сосновогорского района Васильков «ущерб не возместил», «с явкой повинной не явился», «имел преступный умысел и корыстный интерес», «вред, причиненный преступлением, не загладил». Решение следователя Зайцева отменили, дело изъяли из архива, передали на новое расследование следователю по особо важным делам Анатолию Бриллиантову, он создал оперативную группу из сотрудников правоохранительных органов в областном центре и в Сосновогорске.

В повестке, поступившей Ивану Ивановичу на работу, в администрацию района, его приглашала на допрос старший советник юстиции, работница прокуратуры Мартышкина. Ниже было напечатано: «по делу о незаконном расширении кладбища в Миронежье». Глава вызвал помощника Булочкина.

-Что за ерунда, Виктор? - Иван Иванович протянул повестку. - Дело давно закрыто, а тут опять какое-то дело. Уточни, откуда что. Я, конечно, схожу к Мартышкиной, прокуратуру надо уважать.

В назначенный час Иван Иванович открыл дверь кабинета советника юстиции. Из-за стола навстречу вышла молодая женщина в белой юбке выше колен и голубой блузке с вырезом на груди.

-Здравствуйте, Иван Иванович, - протянула руку. - Марина Сергеевна. Мне поручено составить протокол допроса. Подождите минутку, присядьте, я сейчас закончу.

Возле ее стола стояла девушка, Мартышкина спрашивала, где ее изнасиловали: в гараже или в другом месте, показывала какие-то фотографии. Когда девушка ушла, Васильков пересел на стул поближе, и пока Мартышкина что-то писала, взглянул на экран комьютера. Он увидел на экране свою фамилию и с удивлением стал читать протокол допроса, которого еще не было. «Ничего себе! Работает с опережением!» - подумал Иван Иванович про Мартышкину. Удивление сменилось возмущением, потому что в тексте на экране Васильков признавался в том, в чем он не был виноват и чего не делал.

-Итак, начнем, - сказала Марина Сергеевна.

И подвинула папку, где большими буквами было выведено: «Миронежье. Незаконное кладбище».

-Простите, можно спросить?

-Да, - разрешила Мартышкина.

-Что у вас там написано? - Иван Иванович показал на экран.

-Заготовка, - просто объяснила она, - сейчас я распечатаю, и если все верно, вы подпишите.

Иван Иванович прочитал текст.

-Нет, я подписывать не буду, - раздраженно бросил он. -Чепуха какая-то!

-Иван Иванович, я попросила бы вас все-таки выбирать выражения, - обиделась Мария Сергеевна. - Я не собираюсь дискутировать, я веду допрос.

-Понятно, - сказал Васильков. - Но я подписывать не буду, зря старались.

-Я же попросила вас воздержаться от оценок.

-Хорошо, хорошо, спрашивайте.

-Итак, имели ли вы корыстный интерес в деле расширения кладбища? - спросила Мартышкина.

-Не имел, - ответил глава.

-Почему вы не пришли с повинной в совершении преступления и не покаялись? - продолжала она.

-Никакого преступления я не совершил, каяться мне не в чем, - сказал глава.

Допрос продолжался больше часа. Из прокуратуры Васильков вышел на улицу, чувствуя опустошенность, как будто кто-то выскочил из-за угла, сильно ударил сзади и скрылся.

Слабости в себе, даже минутной, Иван Иванович не любил, быстро заглушил ее мыслями о делах текущих. Вернулся в кабинет и работал до восьми вечера.

Слухи о том, что на главу «покатили бочку», мигом полетели по Сосновогорску. Всяк на свой лад толковал допрос руководителя. Федор Лис, Вениамин Скирдов и еще некоторые, мнящие себя обиженными с его стороны, обрадовались, встречаясь со знакомыми загадочно произносили: «Не все коту масленица…» Те же, кто шел с Иваном Ивановичем в одной упряжке, в меру сил пытался изменить жизнь к лучшему, недоуменно пожимали плечами. Пересуды всегда несут определенные последствия. Видимо, чтобы упредить такие последствия, редактор районной газеты Полина Иванова, опытная, проницательная журналистка, увидевшись с Васильковым, предложила:

-Иван Иванович, давайте напечатаем беседу с вами, чтобы люди знали, что на самом деле произошло в Миронежье?

- Ничего особенного там не произошло, Полина Андреевна, - сказал Васильков. - Вы присутствовали на планерках, помните, как все было. Присутствовали прокурор, начальник милиции - ни у кого не было сомнений, возражений. Теперь говорят - преступление! Я вообще не против беседы, но, честно, опасаюсь, как бы меня не обвинили в использовании служебного положения…

-Вы зря, - заверила Иванова. - Мы же не собираемся печатать панегирик про вашу деятельность, а просто факты по конкретному поводу.

Васильков согласился. В ближайшем номере газеты вышла беседа, обычная, какие печатались не один раз. «У меня нет никаких сомнений в своей правоте, - говорил он, отвечая на вопрос журналистки. - Мне незачем оправдываться и не в чем каяться. В своей работе я никогда не ставил на первый план личные интересы, думаю, это хорошо знают жители города и района. Ну, а как гражданин я имею право на защиту чести и достоинства…»

Когда газета попала в руки Анатолию Бриллантову, он прихватив ее, поспешил к прокурору области.

-Что творится! - возмущался руководитель следственной группы в кабинете прокурора. - Нам мешают вести следствие, это же провокация. Чувствуете, идет настрой общественного мнения, возможно, обрабатывают свидетелей. Надо что-то делать.

Прокуратура вынесла постановление и обратилась в суд Сосновогорска о временном отстранении Василькова от должности «в связи с тем, что он может оказать давление на свидетелей и иным образом воспрепятствовать производству дела».

Все-таки «может оказать» - одно, а уже оказал - другое. Прокуратура умалчивала о том, где и как Васильков помешал следствию.

-Ха-ха-ха, - рассмеялась Елизавета Алексеевна. - Корыстный умысел! Ой, мне будет дурно…

-Иван, чего-нибудь более оригинальное не придумали в прокуратуре? - спросила жена.

-Не придумали, - буркнул Иван Иванович.

-Да выкинь из головы, - горячилась Елизавета Алексеевна. - Пусть они найдут у нас счета в швейцарских банках, особняки на Канарах, в Лондоне, самолеты, пароходы, акции Газпрома, на худой конец - подержанную какую-нибудь иномарку, а? Я была бы рада! Чего молчишь?

-Слушаю тебя, дорогая, - улыбнулся Васильков.

-Корысть должна проявляться конкретно, а не фигурально, - продолжала жена. - Пусть мадам, что тебя допрашивала, сходит и посмотрит на развалюху, где я с тобой и детьми прожила двенадцать лет без газа, без ванной, а просто с печкой, и запечатлеет развалюху. И пусть мемориальную доску прибьет: «Здесь жил директор самого крупного в Сосновогорске предприятия - деревообрабатывающего комбината, учитесь жить для общества, а не для себя!»

-Лиза, успокойся, - попросил Иван Иванович. - Чего разошлась?

-Мне обидно, Ваня, обидно, - сказала Елизавета Алексеевна. - Из мухи раздувают слона, из пустоты лепят преступление… Все, что касается тебя, касается и меня, и наших детей. Не так ли?

-Обожди, - вздохнул Васильков, - так-то оно так. Дело еще вилами по воде писано, а ты шумишь…

Он уже пожалел, что сказал о допросе в прокуратуре, можно было и потом, когда бы прояснилось с кладбищенским разбирательством. Но слетело с языка. Вообще-то он старался не загружать Елизавету Алексеевну своими служебными новостями. Ей, директору городской музыкальной школы, матери двух сыновей, бабушки двух внуков и внучки, своих хлопот было выше головы. Глядя на ее добрую семейную суету, Иван Иванович иногда в шутку бросал: «Вы живете, а мы мучаемся…» Елизавета Алексеевна не обижалась, зная его характер.

-Ваня, ты доверчивый, а на твоей должности это не всегда хорошо, я тебе не раз говорила, - продолжала она.

-Я привык верить людям, как я буду работать, не доверяя людям? - удивился он.

-Еще чего-нибудь и пришьют, не дай Бог, конечно, то ли совхоз, что ты спас от разора, то ли детский дом в Высокове. Не зря сплетни пускают, что ты продал здание с выгодой для себя, - говорила жена.

-На всякий роток не накинешь платок, - возразил Васильков. - Ты знаешь, ребятишки переехали в город, занимаются спортом, ходят и к тебе в музыкальную школу, а там мы организовали дом для престарелых…

- Я-то знаю, - вздохнула Елизавета Алексеевна. - Ох, не было бы беды. Ладно, дорогой, я к внукам схожу…

Она оделась и вышла из небольшого деревянного коттеджа, во дворе пес Жулька ласково замотал хвостом, провожая хозяйку.

Иван Иванович прилег в комнате, хотел посмотреть новости по телевизору, но задремал.

…Ему снился большой деревянный дом в лесном поселке, где жил с бабушкой Варварой Степановной. У бабушки была любимая поговорка: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж…» И ее Ваня усвоил за правило жизни. Он уже повзрослел, отслужил в солдатах, добывал кусок хлеба в леспромхозе…

Вот повстречалась соседка тетя Нюра:

-Иван, сделай одолжение, отнести аккордеон для Ленки вон в тот дом, занятия будут, теперь у нас музыкальная школа, - попросила она.

-Давайте, отнесу, - согласился Иван, взял инструмент, за руку маленькую Ленку и пошел.

Раскрыв дверь, он увидел стройную невысокого роста девушку, окруженную детьми, взгляд ее карих глаз встретился со взглядом Ивана.

-Это, вот… - пробормотал Иван, язык будто прилип к небу.

Девушка улыбнулась.

-Что же вы приросли к полу? - спросила она. - Ставьте инструмент вот сюда. Меня зовут Лиза. А вас?

-Иван, - робко проронил он.

Месяца через два, встретив Лизу на улице поселка, парень сказал ей:

- Елизавета Алексеевна, гулять мне особо некогда, занимаюсь спортом. Выходи за меня замуж!

Лиза растерялась. Потом рассмеялась. Когда смех прошел, сделала серьезный вид:

-А что? И пойду. Я согласна!

…Васильков проснулся, и первые мгновения не мог понять, где он. Впечатления молодости, явленные во сне, были настолько свежи и ярки, что он медленно узнавал свою комнату, словно другой, чуждый мир…

Всякий, кто посещал кладбище в Миронежье, дивился красивым фотографиям, надписям, табличкам на памятниках, оградках могильных. Все это было делом рук Сергея Марьина, с любовью исполняющего просьбы горожан. Он имел мастерскую на первом этаже в старом деревянном доме. В маленьком салоне посетитель мог выбрать услуги от семейного фото до металлической пластинки: «Осторожно, злая собака!». Сергей принимал любой заказ, лишь бы работать.

Иногда к нему на чашку кофе заходил давний приятель Саша Бобров, балагур, весельчак, лучший в городе спортсмен и чемпион мира по лыжным гонкам.

-Привет олигархам! - шумно вошел он в салон, пожимая ладонь Сергею. - Когда будем делить прибыль?

-Ее уже давно поделили, - засмеялся Марьин, - только про нас с тобой забыли…

-Вот так всегда, - обиженно произнес Бобров, - ждешь, ждешь, а поезд уже ушел…

-Твой поезд никогда не уйдет без тебя, - вставил Сергей. – Кофе будешь?

-Наливай по сто, - улыбнулся Александр.

Они сели за небольшой столик, Марьин принес бурерброды, вскипятил чайник, заварил кофе, довел до кипения на маленькой плитке.

-У тебя особый секрет, - поднес Бобров чашку к губам, - вкуснее кофе я не пил нигде.

-Спасибо на добром слове, - отозвался Сергей. - Давай откроем свою кофейню?

-А как же Миронежье? - удивился приятель. - Кто на кладбище все будет делать?

-Совместим, - улыбнулся хозяин мастерской.

-Скоро Миронежье надо опять расширять, - продолжал он. -На днях я был там, уж немного земли под могилы осталось.

-Нам не хватит? - пошутил Бобров.

-Однозначно не хватит, - сказал Марьин.

-Мрут люди, как мухи поздней осенью, - посерьезнел Бобров. - Я прошлым летом был под Москвой, старшая сестра там похоронена. Когда ее хоронила, три года назад, пустышь была, то есть вырубленный лес, можешь себе представить, огромная пустошь. Приехал, смотрю - море крестов. Да и у нас, говоришь, скоро все заполнят. Вроде бы войны нет, живи да живи, а сколько умирают… Слышал, Василькова прессуют за кладбище, что думаешь?

-Слышал, - ответил Марьин. - Чего тут думать! Ищут повод. Мы с тобой Иваныча знаем, про себя вспоминает в последнюю очередь. Один знакомый мне объяснял, что сыр-бор разгорелся из-за срубленного леса. Надо было лес оприходовать, а Лис с директором лесхоза налево толкнули какую-то часть, стрелки перевили на Василькова...

-Если мужика съедят, спорт у нас вообще захиреет, - сказал Бобров, - это я чувствую. Я вот, Серега, не понимаю, он столько сделал для района, и такой накат. Ему за один мемориальный комплекс памятник при жизни можно ставить…

-Точно! - согласился Марьин.

Из здешних мест на Великую Отечественную войну ушло двенадцать тысяч человек, почти все погибли. Глава предложил директору одной из школ создать музей под открытым небом, где на мраморных плитах высечь имена отдавших жизнь за Родину. Кое-кто сомневался: за такое не брались даже в областном центре. Но не зря существует поговорка: глаза боятся, а руки делают. Вдруг народ встрепенулся: кто нес десятку, кто сто рублей, кто шел на площадку, брал лопату в руки; кто помогал отыскивать неизвестных. Общая память незримо соединила старых и молодых, фронтовиков, их внуков и правнуков. И быстро на пустыре у школы поднялся изумительный мемориальный комплекс, вступая в который всякий ощущал сердечный трепет.

-Серега, давай подумаем, как ему помочь, - предложил Бобров.

-Можно, но кто нас спросит? - оживился Марьин. - Это раньше пойдешь в профком-партком, где помогут. Ныне, сам знаешь, идти некуда. Нет, я не говорю, что надо вернуться к прошлому, но идею твою не отвергаю. Может, еще к фронтовикам заглянем, мужики тертые…

-Не хотел говорить, но тебе скажу, - понизил голос Александр, - меня вызывал следователь и принуждал написать клевету на Иваныча, а если откажусь, пришьет дело о мошенничестве. Чуешь? Я от такой подлости отказался.

-Молодец! Я бы поступил так же, - одобрил Марьин.

-Творишь? - спросил Бобров - Что-то появилось?

-Кое-что есть, сейчас покажу, - сказал Марьин и вышел.

Александр был посвящен в то, что Сергей собирал книгу «Неофициальных изречений», куда и Бобров иногда предлагал собственные размышления. Марьин протянул ему несколько листов с текстом, Бобров стал читать:

-Крест Христа сильнее сил зла, вместе взятых;

-Миром правят «дегенераты», жаждущие истребления людей;

-Жизнь дороже денег;

-Русь была превращена в «совдепию», а после в «реэфию»;

-Русского фашизма нет, есть русофобский фашизм;

-Первейшая задача правителей - попирание тысячелетних народных святынь Святой Руси;

-Западные «друзья» хотят сделать человека «недочеловеком», безголосой рабочей скотиной;

-Чувство взаимовыручки - фундамент народа;

-Каждый мечтает создать Конституцию лично для себя;

- Перед природой мы нищие, но держим себя с ней как завоеватели;

- Сломать русского человека мешает его личный огород;

- Олигархический капитализм - прибежище псевдодемократов;

- От смерти не откупится даже богатый;

- Искажение Истории в личных интересах - удел духовно ущербных;

- Издевательство над русским языком - наслаждение для работающих на телевидении и радио;

- Изобретение новых способов отъема денег у людей - ключевая задача управителей современной России;

- Право сильного, богатого и бюрократа - превыше всего;

- Независимость судов - красивая сказка для простаков;

- Любимые люди правительства - богатенькие буратино;

- Скажем «нет» психологической войне против Руси;

-Что-то задевает, - оценил Бобров. - И я принес тебе кое-что.

Александр передал Сергею исписанные от руки листки.

Повестку в суд Василькову бросили в почтовый ящик поздно вечером. Если бы не залаяла собака, он бы не узнал о ней, поскольку рано утром намечал поехать в командировку. Завтра судья К.Папулаз назначала заседание городского суда по заявлению прокурора об отстранении от должности.

-Будто я уголовник! - воскликнул вслух Иван Иванович.

И поспешил засунуть бумажку в карман, не тревожить лишний раз Елизавету Алексеевну.

В зале заседаний суда Васильков увидел знакомых и незнакомых людей. Лицо Ксении Папулаз, федерального судьи, одетой в черную мантию, было сухо-строгое, она, выполнив необходимые процедуры, открыла заседание. Иван Иванович не придал особого значения тому, что происходило, и пришел в суд без адвоката. Судья, назвав Василькова обвиняемым, спрашивала его, как он мешал ходу следствия, на что Иван Иванович давал категорически отрицательные ответы.

-Я пока в своем уме, и не дошел до того, чтобы кому-то мешать, а паче следователям, - объяснял он. - У них своя работа, у меня своя…

Судья пригласила на заседание свидетеля Федора Лиса. Бывший коммунальный начальник стал горячо убеждать суд, что окружение главы района «давит на меня», «заставляет говорить то, чего не было» и все в таком духе.

-Обожди, - не вытерпел Васильков и встал с места, - совесть-то есть у тебя, Федор Леонидович?

-Подсудимый, я вам не давала слово! - закричала судья.

Васильков сел, замолчал, краска в лице вдруг пропала, липкая испарина покрыла лоб, он открытом ртом глотнул воздух, повалился на бок, упал со стула и потерял сознание…

-Вот тебе и спортсмен! - сказал кто-то.

Люди в зале были в состоянии шока.

На машине «Скорой помощи» Василькова отвезли в центральную районную больницу. Ведущий кардиолог Антонина Попова, обследовав Ивана Ивановича, покачала головой: «Пульс падает, падает до двадцати ударов в минуту…» Она срочно принялась названивать главному кардиологу области, хирургу Виктору Гроту. Наконец, услышала в трубке его спокойный приятный баритон: «Что случилось, Антонина Павловна?» Попова объяснила. «Нет, оставлять его в Сосновогорске нельзя. Везите немедленно к нам», - приказал Грот.

Утром следующего дня Васильков уже лежал в кардиологической палате областной клиники. Быстро провели необходимые исследования. После обеда главный кардиолог зашел в палату.

-Добрый день, Иван Иванович, - он протянул ладонь. -Меня зовут Виктор Яковлевич. Как самочувствие?

-Лучше всех! - улыбнулся Васильков.

-Наслышан о вас, наслышан, - сказал хирург. - Ну, да дело теперь иное. С мотором шутить нельзя. В вашем положении выход один - операция, вживление стимулятора. Согласны?

-Если другого выхода нет, согласен, - ответил Иван Иванович, голубые глаза его повлажнели.

-Чудесно! Не откладывая, завтра же и сделаем. Не волнуйтесь, постараемся, - заверил врач.

-Кто будет делать операцию? - спросил Васильков.

-Я, - ответил Грот.

Зимний день сумерничал, был похож на ночь, за окошком подвывала вьюга, клонило в сон. Я прилег на диван и задремал.

…На опушке леса была только что закончена стройка нового дома из сосновых бревен, с высоким крыльцом, по ступенькам можно было заходить слева и справа. Солнце светило в окна, наполняло весь дом радостью, передать ее в слове невозможно. Я праздновал новоселье, ждал гостей, обходил комнаты, гладил ладонями свежие доски, улыбался. Но гостей все не было.

Наконец, чей-то голос, не помню, чей и откуда, прозвучал, возвестил:

-Встречай гостя!

Я поспешил к двери, на крыльце стоял Иван Иванович. Высокий, широкоплечий, лицо его сияло ярче солнечного света.

-О! - удивился я. - Проходите, очень рад.

-А я рад еще больше, - ответил он.

Я протянул ладонь для рукопожатия, но увидел, что руки у Ивана Ивановича заняты, он держал под мышками два огромным батона, они источали приятный аромат.

-Это вам подарок, - показал он глазами на батоны. - На все новоселье хватит!

-Чудный подарок! - сказал я.

Иван Иванович быстро прошел в комнату. Положил батоны на стол. И так же быстро прошел сквозь новую стену, будто ее не существовало. Я стоял в изумлении. И тут нагрянули гости, множество гостей, в доме стало шумно, весело, заиграла музыка.

-Куда же вы? - закричал я, пытаясь догнать удаляющегося Ивана Ивановича, но больно стукнулся лбом о новую стену.

И проснулся.

Мысли путались, чувства пребывали в непонятном состоянии. Я попробовал обдумать то, что увидел. Причем здесь Иван Иванович, сосновый дом? Постой, постой! Это же гроб! Это же не мое новоселье, а его, но в иную жизнь, новоселье в землю Миронежья. Мне стало не по себе. Я посмотрел на часы. До начала операции на сердце оставалось одиннадцать часов.

Я оделся в шубу, вышел в метельный вечер, который уже не отличался от ночи. До ближайшего храма дошел пешком. В храме было тепло, пахло накуренным ладонном, свечами. На службе было несколько старушек, сгорбленный старичок со светлыми глазами, беспрерывно шептал молитвы, в ладони он держал поминальную книжечку.

Перед иконой Спасителя я встал на колени.

-Господи! - обратился я. - Я весь состою из греха. Стыдно мне просить Тебя по моей грешности. Но не ради меня, а ради Высшего смысла, услышь, не забирай добрую душу Ивана Ивановича. Пощади, оставь, не забирай. Господи, помоги ему выжить…

Слезы мешали говорить.

Уже не помню, как вернулся из храма, как дожил до утра.

В полдень на столе раздался междугородный звонок. Я взял трубку.

-Вы просили, - сказал голос издалека, - поэтому звоню, операция прошла отлично, все в порядке.

-Спасибо, - обрадовался я. - А вы кто?

-Я - Грот, - ответил голос на том конце, трубку положили.

Хирурга я ни о чем не просил!

-Молодцом, молодцом держитесь, садитесь поближе, - говорил врач. - Так, проверим пульс.

Он взял руку Василькова.

-Около нормы, отлично! Теперь ложитесь, я проведу настройку стимулятора, после объясню, вы научитесь сами управлять вашим сердцем, - хирург держал в ладони прибор с разными кнопками.

В то же самое время, когда он регулировал аппарат, вживленный в аорту Василькову, за сотни километров от клиники, в суде Сосновогорска кипели страсти. Судья Ксения Папулаз вторично рассматривала дело об отстранении главы от должности. Она знала, что он перенес операцию, не мог присутствовать, поехал на прием к врачу, но все это ее не смущало. По ее разумению, отсутствие Василькова возмещали понаехавшие прокуроры и следователи во главе с Анатолием Бриллиантовым.

Один из них всерьез заявил в суде, что с такой болезнью, как у Василькова, «можно в космос летать», чем вызвал радостное оживление в зале. Суд удовлетворил обращение прокуратуры, Василькова отстранили временно от должности. Об этом, как о большой победе прокуратуры в борьбе с коррупцией, тут же было сообщено в новостях по областному радио и телевидению, напечатано на первых страницах областных газет. По сотовому телефону о решении суда сообщили областному прокурору Гажутову, он в отпуске отдыхал на Канарских островах. От радости прокурор купил на пляже соломенную шляпу за 500 долларов.

Об успехе следователей и прокуроров узнали и в управлении территорий в Петербурге. Господин Краснощеков не замедлил явиться к Баннову.

-Зачистка в Сосновогорске состоялась, - доложил он. - Осталось довершить технологические детали. Если там только один плавательный бассейн передать в частные руки, то можно помочь вам, Велор Антонович, приобрести третью квартиру. С прежним патриотом такая сделка была бы невозможной...

-Смотрите, чтобы не как с Жирным Котом, - шеф напомнил подчиненному о проколе.

-Исключено! - подобострастно встал Валентин Васильевич.

-Коррупцию следует вырубать основательно, под самый корень, чтобы не было ростков, - наставлял Велор Антонович.

Так он говорил не потому, что любил закон, а потому, что имел двойное гражданство: российское и иностранное, и второе было ближе его устремлениям. «Рубка под корень», по разумению Баннова, означала возбуждение новых уголовных дел против Василькова.

Указания управителя территорий подлежали исполнению. И пока Васильков возвращался с приема врача в областном центре, следователи допрашивали четыре часа врача-кардиолога Антонину Попову, пытаясь добиться у нее признания, что Иван Иванович «симулировал болезнь». Антонина Павловна не ожидала наглого натиска дознавателей, терпение у ней лопнуло, она отказалась отвечать на вопросы.

На другой день во Дворце культуры собралась внеочередная районная Дума, депутаты обсуждали предложение Совета ветеранов о присвоении Василькову звания «Почетный гражданин Сосновогорского района».

-До какого позора мы дошли! - сказал фронтовик Григорий Васильевич Воробьев. - Двадцать лет он у нас живет, а мы его будто не знаем. Что за слепота? Если бы не он, сегодня в районе не было бы детских садов, клубов, домов культуры, спортивных площадок, половину школ позакрывали бы. Да, у нас нет права встревать в дела следствия, будь оно неладно, но свою позицию надо обозначить…

Под горячие аплодисменты депутаты присвоили главе высокое почетное звание «за большой личный вклад в укрепление производственного и сельскохозяйственного потенциала района, развитие социальной сферы в городе и на селе».

Узнав о том, Иван Иванович поблагодарил депутатов за поддержку, но она, какой бы не была значимой, уже не могла вернуть былую силу и энергию. Перенесенная операция давала о себе знать, четвертый месяц Васильков был на больничном, ему дали 3-ю группу инвалидности. Он не сдавался болезни, по-прежнему по утрам выходил на улицу в спортивном костюме, только уже не бежал, а, не спеша, гулял по сосновому бору вдоль реки, в том месте, где господина Краснощекова настиг ураган…

Следовательский маховик, как мельничное колесо под напором воды, продолжал обороты, возникали новые дела, как грибы после дождя, росли в прокуратуре папки документов и допросов, изобличающие деятельность Иван Ивановича на посту главы района. Описать то, что собрали подопечные господина Бриллиантова, невозможно, но центром всего оставалось Миронежье. Наконец на стол судьи Ксении Папулаз легли увесистые тома «кладбищенского преступления». Суд был долгий, затяжной, с протестами, отводами и прочими атрибутами, знакомыми любому, кто оказывался перед завязанными очами Фемиды. Что было бы, если все-таки повязку с ее глаз сняли? Василькова признали виновным, обязали заплатить штраф в сто пятьдесят тысяч рублей.

-Уплачиваю с пенсии так называемому государству, - с иронией сказал он, когда мы увиделись. - Точка не поставлена. Я не признал себя виноватым, и я, действительно, не виноват. Мой адвокат продолжает воевать, конца пока нет…

-Я тут в шутку, думаю, позвоню в Миронежье, зарезервирую место, мало ли чего, - продолжал он. – Звоню, мне отвечают - земли нет, хоронить некуда.

Иван Иванович по-молодому рассмеялся.

-Остается только жить, другого выхода нет! - добавил он.

Перейти в архив